Поиск по сайту

 RUS  |   ENG 


ДЕРЕВНЯ СТАРОСЕЛЬЕ, ШКЛОВСКИЙ РАЙОН

Ужасной была расправа фашистов над еврейским населением. Немцы пригнали к Бринковому бору около 400 евреев. Были тут и военнопленные солдаты и офицеры. Их заставили выкопать четыре огромные ямы. Раздавались автоматные очереди, люди падали, их складывали в ямы, а когда они заполнялись, засыпали землей. Это было ужасное захоронение мертвых и полумертвых. Некоторые из осужденных на смерть кидались на фашистов, вступали в неравный бой. В их числе был Арон Блюмин, житель дер. Староселье. Выбрав момент, когда фашистский убийца заменял диск в автомате, он кинулся на него, сбил с ног, схватил автомат и, застрелив немца, побежал в Бринков бор. Через три дня он присоединился к отряду И.Д. Буланова. Он проявил себя бесстрашным воином, участвуя во многих боях с гитлеровцами и их прислужниками.

(Из воспоминаний Г.А. Кирпича // Память. Шкловский район, Мн., «Университетское», 1998, С. 191)


Местечко Староселье Шкловского к началу войны было еврейским примерно на треть. Большой известностью пользовались председатель местного колхоза Арон Гольдин, кузнец Лейзер Краснер, портной Янкель Генин, сапожник Хаим Зейгер. Женщины в основном занимались домашним хозяйством и растили детей. Недалеко от центра местечка в большой и просторной деревянной хате размещалась синагога.

Вошедшие в Староселье оккупанты не создавали гетто и до дня своей кончины евреи проживали в своих домах. Никто не помнит, чтобы еврейское население принуждали к труду или заставляли носить желтые знаки на одежде. Не помнят, впрочем, и точную дату казни евреев местечка. На памятнике, установленном на месте гибели указан 1942 год, но нет ни числа, ни месяца.


Вспоминает Медведев Евгений Владимирович, 1928 г.р.:

«Евреев привели к вырытым ямам и начали расстреливать по группам. Одежду ни у кого не отбирали. Так они одетые и погибали. Расстрел, начавшийся утром, уже к полудню закончился».


Вспоминает Поленкова Анна Петровна, 1921 г.р.:

«У нас в доме пряталась молодая женщина лет около тридцати. (Имени и фамилии не помнит. – Г.В.). Находилась она с нами примерно шесть месяцев, а потом ушла. (Дальнейшей ее судьбы не знает. – Г.В.). Недалеко тут жила Зина Колосовская. Так вот она прятала до самого освобождения Староселья девушку. (Анна Петровна также не помнит ни имени, ни фамилии и этой спасенной. – Г.В.). Удалось убежать и уйти к партизанам Мине Цукерман. Еще одна девушка лет двадцати двух Сора избежала расстрела».

Осталась ли упоминавшаяся Сора живой Анна Петровна не может припомнить. Она еще назвала семью погибших Блюминых, состоявшей из отца, матери, сына Бейбы и дочери Соры.


Медведев Е.В.:

«Больше года пряталась в нашей хате шестнадцатилетняя еврейка. Ее выдала местная старуха. Девушку и еще нескольких найденных евреев расстреляли у деревни Гвалтовник».


Место расстрела евреев Щетинки. Место расстрела евреев Щетинки.
Место расстрела зимой 1942 г. евреев Щетинки
и тех, кто спасся после расстрелов евреев Староселья.
На этом же месте захоронены 14 партизан, погибших,
во время облавы в деревне Рогожанка в 1944 г.
Сюда привезли и трупы евреев, расстрелянных в 1942 г.,
в т.ч. Зинаиды Росман.
Сюда же свозили останки евреев убитых не во время акции,
закопанных во дворах, в лесу, утопленных в речке, колодце.
Памятник установлен в 1983 г. в лесу в 1 км от Щетинки.
О расстрелянных евреях надписи на памятнике нет.

Вспоминает Цукерман Мария Исааковна:

«В сентябре 1941 года я была у матери мужа в деревне Савеленки. Как-то утром (дату не помнит. – Г.В.) я пошла проведать свою семью. У Староселья увидела карателей, подъезжавших к местечку на велосипедах. Вместе с братом Иосифом мы побежали, спасаясь от смерти. Наши пути разошлись. Я вернулась к свекрови в Савеленки и у нее в погребе просидела больше месяца. Потом вместе с окруженцами ушла в лес, где находилась с полгода. В марте 1942 года вступила бойцом в партизанский отряд Ковалева, затем воевала в отрядах № 40 (командир Красяков П.А.) и № 60 (командир Кринев С.А.). В отряде № 40 встретилась с братом Иосифом, ставшим, как и я, партизаном». После освобождения Беларуси Марию Исааковну наградили медалью «Партизан Великой Отечественной войны» 1 степени. В Староселье погибла ее семья: отец Цукерман Исаак, мать Цукерман Броха, сестра Цукерман Хася 1916 г.р.

(По книге Г. Винницы «Горечь и боль», Орша, 1998 г., с. 156-169, статье «Трагедия евреев Шклова», 11. 07.2002 г-та «Еврейский камертон»)


Любовь Егоровна Журавская.
Любовь Егоровна Журавская.

Журавская Любовь Егоровна, 1927 г.р.

Бывший председатель Старосельского сельсовета.

«У нас много евреев было убито. Последняя еврейка Бронислава Сурина долго жила у нас после войны. Росман, имеет научную степень, работал в ЦК. Его родственники, брат, сестра и жена погибли в Щетинке. Осталась в живых дочь, она живет в Минске. Мы прятали сестру Росмана Зинаиду за печкой. Когда кто-то из полицаев зашел, она кашлянула, мы очень испугались, думали, что нас всех убьют, чуть не умерли от страха, но не услышали. Потом она пошла в Щетинку, хотела найти партизанский отряд, но там ее кто-то выдал, и с другими евреями, которые прятались, ее в 1942 г. убили. Остался в живых Зейгер, Сурин.

Памятник был поставлен в 1957 г. Я тогда его ставила. Была дана команда свозить останки всех, кто погиб во время войны в одно место. Тогда узнавали у старших кто и где похоронен, выкапывали. Из деревни Рогожанка привезли останки семерых расстрелянных во время немецкой облавы партизан и трупы евреев, где кто был закопан, утоплен в речке, колодце, всех похоронили вместе. Тогда приезжали родственники погибших: Сурины, Зейгер из Шклова, приезжали из Ленинграда. Спаслась Цейтлина, и еще одна женщина Цукерман, которая ушла в партизаны, а потом работала в РАЙОНО в Шклове. Домов еврейских уже не осталось, во время войны многое сгорело. Часто приезжали партизаны Кирпича. Он тогда пришел в семью своей первой жены в Щетинку. У него в бригаде тоже евреи были.

Сурина Броня (Зейгер был ее родный дядей) единственная выжила тогда, когда человек 250 евреев из Староселья выгнали на расстрел. Она смелая была, смогла убежать. После войны и тюрьмы она работала в магазине. Очень была хорошей, доброй женщиной. После того, как большую часть евреев расстреляли, те, кто прятались, все равно вынуждены были возвращаться домой, чтобы что-то взять поесть. Их выслеживали, доносили, да и немцы несколько раз делали облавы. Под деревней Старая Брящина стоял дом. Там тоже прятались евреи. Кто-то подсказал немцам. Несколько человек убежало, а тех, кого поймали, прямо в колодце утопили. Евреи хорошая нация, мы хорошо жили вместе. Старшая дочь Росмана уехала жить в Германию. Мы составляли списки погибших сразу после войны».

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).


Из воспоминаний Сурина Зиновия Давыдовича, 1922 г.р.

Я родился в деревне Староселье Шкловского района

Местечко было большое, около 100 домов, еврейских семей до 30. Была церковь, синагога, костел. Работало чеытре кузнеца, помню двоих: мой отец Сурин Давид Залманович, родом из Круглого и Крашнер. Было трое сапожников. Один из них мой дедушка Хаим Зегер. Второй сапожник был кравец, третий делал заготовки для обуви. Два извозчика, их фамилии Раяк и Пухович. У Раяка потом лошадь реквизировали, и он торговал в магазине продуктами. Был аптекарь – Наум. Три религиозных деятеля, в том числе раввин. В скобяной лавке торговала Шур. Был плотник Кролик. В местечке было много детей и молодежи.

В 1940 году я окончил 10 классов. Когда началась война, я уже служил в армии. Оставались дома мать, отец, 1989 г.р., брат Сема, 1929 г. р., сестра Эсфирь, 1936 г.р. и моя старшая сестра Брайна, окончившая к этому времени учительские курсы в Орше и уже работавшая учительницей. Рядом жили бабушка и парализованный дедушка – родители мамы по фамилии Зегер.

Отец запряг лошадь, привязал к телеге корову, сложили пожитки и собрались ехать. Но пришла бабушка, расплакалась и не пустила свою дочь, мою маму. Она узнала, что в Орше нашего родственника Кролика, мужа дочери маминой сестры, задавило поездом, когда он пытался уехать в эвакуацию. Ближе к вечеру папины приятели – милиционер Яковлев и учитель Алферов решили уехать на велосипедах и уговорили папу поехать с ними. Они были уверены, что семье ничего не будет, а отца, как коммуниста, сразу расстреляют. Так отец уехал на Урал, работал там кузнецом. Отец нашел меня, когда я лежал в госпитале. Потом он рассказывал, что, когда, наконец, командир части, где я служил, прислал ему письмо, он начал его читать: «Ваш сын служил у меня в части, был одним из лучших командиров…». Увидев слово «был», он бросил письмо. «Был – значит, погиб!» А его друг из Староселья, который работал с ним молотобойцем, поднял листок, прочел дальше и закричал: «Твой сын живой. Он в госпитале лежит!» Мы встретились в 1944 г. Когда отец сказал, что семья осталась в Староселье, я понял, что их уже нет в живых. После войны отец вернулся в Шклов и жил с землячкой Малкой Шур, бывшей партизанкой, до своей смерти в 1968 г. До расстрела немало старосельских евреев ушли в партизаны. Я помню, кроме Малки, женщину-партизанку по фамилии Раяк, которая была в партизанах вместе с детьми, Пуховича Арона. Они остались живы. Про многих погибших в сражениях и рассказать было некому.

Евреев Староселья расстреляли летом 1942 года. Сестра Брайна рассказывала, что примерно год после начала войны прожило село более-менее спокойно, даже корова дома оставалась, а немецкие танкисты стояли в их селе и никого не трогали.

Известия о расстрелах евреев в других местах до деревни, конечно, доходили. Когда знакомый сестры Малиновский, работавший до войны пионервожатым, заметил солдат, окружавший деревню, он предупредил ее. Брайна переплыла реку Березка и скрылась в лесу. Немцы стреляли по ней, но не попали. Сбежал по реке и брат Семка.

Всех евреев собрали в большом здании начальной школы. Продержали там ночь, а под утро повели на расстрел к специально выкопанным ямам. Расстреливал немецкий карательный отряд. Говорили, что это были эсесовцы. После войны рассказывали, что местные сельчане с расстрелянных потом снимали одежду, растащили и имущество. Немцы никакие вещи не брали. Тогда погибла семья Зейгер: отец Хаим, дочь Лея с мужем, дочь Песя, дочь Сима и двое детей.

Вечером сестра вернулась в дом, встретилась там с братом. Они решили пробираться за линию фронта. Дошли до Смоленска. Брайна зашла в один дом, чтобы попросить еды, там сидели полицаи. Ее схватили. Она успела крикнуть брату, чтобы убегал. Сема вернулся в Староселье, жил там по баням и конюшням до 1944 года. Потом его все же кто-то выдал и брата вместе с еще несколькими скрывающимися евреями расстреляли у деревни Гвалтовник. Несколько раньше погибла у деревни Борки, скрывавшаяся тетя Хая Кролик с восьмилетней дочерью Фирой. После войны на месте расстрела евреи поставили памятник. Он стоит немного ближе к дороге и на опушке леса, недалеко от мест захоронений. Еще и сейчас можно рассмотреть заросшие елками холмики могил. Говорили, что похоронено там более 200 человек. Это не только евреи Староселья, но и их многочисленные родственники, съехавшиеся в это тихое место в начале войны, беженцы из Могилева, других мест, из Западной Белоруссии.

Брайна была не похожа на еврейку, прекрасно говорила по-русски и по-белорусски. Под дулом пистолета ее заставили написать расписку в том, что она готова сотрудничать с немцами. За помощь в поиске партизан ей обещали жизнь. Сестру поселили в дом к предательнице, давали ей задания по выяснению партизанских связей и явок. Брайна никого не выдала и когда пришла Красная Армия, она была спокойна, никуда не уезжала. Документы с ее распиской сохранились и за подпись на документе Броню осудили на 10 лет за предательство. Я служил на Дальнем Востоке, когда отец написал, что Броня нашлась в лагере районе Магадана. Я поехал к ней. 350 километров по Колымской трассе. Она работала бригадиром в колхозе Эльген. Я прожил там пять дней.

После заключения Брайна вернулась в Староселье вместе с мужем-белорусом. Детей у них не было. Они работали в колхозе. Брайна погибла в результате несчастного случая прямо на работе, она попала под машину.

(Из архива могилевской инициативы «Уроки Холокоста»).


Рохкес (Генина) Галина, 1924 г.р. (По воспоминаниям)

Я родилась в Белоруссии, в местечке Староселье Могилевской области. Там я провела свои детские годы, окончила 8 классов. Отец был портным, мать – домохозяйкой. Я была единственная дочь и, конечно, все внимание родителей доставалось мне. У нас было небольшое приусадебное хозяйство – куры, корова и огород, сада не было. Овощи были свои, а фрукты покупали. Местечко было очень красивое, зеленое, два километра от леса. Я с раннего детства ходила за ягодами и грибами. В лесу очень много росло черники. Жили все дружно. Я училась вместе с белорусскими девочками. Рядом протекала очень красивая река, где я немножко научилась плавать. Как и все евреи, наша семья жила в центре местечка. Семья была религиозная. Справлялись все праздники. Запомнился мне и Йом-Кипур, и Рош-ха-Шана, но особенно Песах, когда снимали с чердака очень красивую посуду.

Рядом с нами жили родственники – папин родной брат с семьей, мамина сестра с семьей и еще много двоюродных сестер и братьев, так что было весело.

Когда мне исполнилось семь лет, меня отдали в еврейскую школу. Училась я у учительницы Беленькой четыре года, до закрытия всех еврейских школ. Потом я пошла в пятый русский класс. 9 и 10 класс я окончила в Шклове, куда мы с родителями переехали, специально, чтобы я училась в городе. Дом наш в Староселье мы просто закрыли, потому что некому было ни сдать, ни продать. Отец в Шклове работал в портняжной мастерской.

Когда началась война, отца забрали на войну. У мамы было неважное здоровье, не на чем и не с кем было эвакуироваться, да и денег тоже не было. Мы остались в Шклове. Первое время везде бомбили, мост подорвали на Днепре. 9 июля нас немцы захватили Шклов, но они тогда еще нас не трогали.

Мама решила, что мы поедем обратно в Староселье, в свой дом, потому что там еще жили все евреи и отца родной брат с семьей и мамины родные. Мама где-то нашла подводу, мы погрузили самое необходимое и поехали в Староселье. Нашего дома уже не было, его по частям разобрали крестьяне. Мы поселились у дяди, брата моего отца. Его сыновья были на фронте, но приехала дочь, моя двоюродная сестра Фаня. Она окончила Могилевский пединститут, историко-географическое отделение, не успела еще получить диплом и приехала за родителями, чтобы эвакуироваться, но не успела.

Появились слухи, что немцы убивают евреев, страшно было. Мама всё говорила: «Я своё отжила, а ты удирай, тебе надо жить, не давайся им в руки». Мне было 17, но она тоже была не старая.

Это было в октябре. В тот день убивать евреев приехали эсэсовцы, они окружили все местечко. Я сидела со своей другой двоюродной сестрой, двадцатилетней Зельдой в ее домке на краю Староселья, когда прибежал ее десятилетний братик и закричал: «Приехали эсэсовцы убивать евреев! Уже стреляют в центре!». Мама говорит: «Удирайте!». Мы жили на окраине местечка, а в центре уже убивали евреев. Мы ничего не слышали. Мы с Зельдой вышли из местечка и решили идти в Даниловку – деревню в пяти километрах от Староселья. Там была знакомая русская девочка, которая училась вместе с нами. Мы уже прошли большой кусок дороги, когда на нас вышел немец с автоматом: «Стой! Назад!». Мы остановились. Мы обе были непохожи на евреек: по-белорусски говорили, не картавили, обе блондинки. Я тогда была с косичками, маленькая, и она тоже худенькая, невысокая. И мы с ней вернулись. Не бежали, шли спокойно. Мы увидели на поле большой колхозный сарай, там работали люди. Мы завернули к ним и начали бежать. Почему мы начали бежать? – Не понимаю. Вслед нам засвистели прямо над головами пули. Мы подбежали к сараю. Колхозный амбар, въездные ворота, подвода с двумя лошадьми въезжает, разгружается, привозит солому и сбрасывает. Там стояла еврейская женщина с двенадцатилетней девочкой. Я потом узнала, что ее муж был в сарае. Стреляли в меня, ранили эту девочку. Я остановилась и очень расстроилась, когда увидела, что у нее по руке кровь течет. Зельда уже успела врыться в солому. Она позвала меня. Я подбежала, вся трясусь и не могу залезть, стог высокий. Зельда втащила меня наверх. А солома свежая, шуршит. Я помню, что лежала и не дышала. Забежали немцы. «Две девушки сюда убежали!». На наше счастье, немцы запутались. Они бегали к речке, по дороге, опять возвращались. Так четыре раза.

Потом начали штыками колоть мой стог, солому, где я лежала. Лежала я даже не прикрытая соломой, но под потолком. Сначала долго кололи левый стог. Потом пошли к стогу, где я лежала, залезли наверх. Я думаю: «Сейчас залезут ко мне на стог и что меня ожидает?». На мой стог не зашли. Немцы очень строго придерживались порядка, время подошло, и они сели покушать. Мое счастье, у них не было собак. Уже стемнело. Немцы закрыли ворота и ушли. Я боюсь говорить, боюсь шелохнуться. А потом кашлянул кто-то.

– Ой, тут еще кто-то есть!

А Зельда отвечает: «Это Элиеша, председатель колхоза». Он тоже там прятался, врывшись в стог.

Мы с Зельдой вышли на дрогу, чтобы идти в Даниловку, но заблудились и блуждали всю ночь. Шел мокрый снег с дождем. Когда немного рассвело, мы увидели дорогу. Мы зашли в дом к девочке, с которой вместе учились. Они нас приняли, поговорили. Три дня они кормили нас, а потом стали говорить, что идут слухи, что тем, кто прячет евреев – смертная казнь, что специальный карательный отряд уехал, и мы должны уйти. И мы ушли опять в Староселье.

Наша другая знакомая девочка Валя рассказала, что всех евреев вывезли в Шклов в гетто, многих, кто бежал, ранили или убили. Маму увезли с другими евреями в гетто в Шклов.

Старый еврейский дом в Староселье.
Старый еврейский дом в Староселье.

В Староселье из евреев мы застали отца Зельды, моего дядю, с мальчиком. Он в сарае прятался за воротами. Крестьяне знали, что те, кто остались в живых, живут в лесу в лесничьем домике. Мне так не хотелось туда идти, но дядька меня уговорил. Мы зашли в домик. Там сидели человек 20 спасшихся евреев. Возле печки я увидела мою двоюродную сестру Фаню, которая ушла Рассоны, она сидела на полу, почерневшая. Я спросила: «Фаня, что с тобой?» Она расплакалась. Брат Фани (он уже воевал), был женат на русской женщине. Фаня решила, что пойдет к ней пешком, чтобы они ее спрятали. Но не смогла зайти, побоялась, что брата жена, русская, ее выдаст. Через пару дней она вернулась обратно в Староселье и нашла свою мать, убитую на дороге. Фаня пришла домой в этот же вечер, когда уехали каратели. На сестре был белый шерстяной платок. Она его сняла, накрыла маму и зашла к соседям, чтобы помогли с похоронами. Вышла – платка уже нет.

Мы с дядей, двоюродными сестрами и братиком ушли в деревню Троица, где жила русская жена другого сына дяди и брата Зельды.

Зельду с отцом и братом не приютила в деревне Троица их родственница, и они вернулись в лесничий домик. Затем те евреи, кто остался в живых, заняли пустой еврейский дом в Староселье. Там много домов осталось пустыми. Всех евреев убили в 1942 году. Видимо, свои полицаи убили, а может быть, вызвали немцев.

А тогда мы с Фаней попрощались с дядей и Зельдой в деревне Троица, и пошли вдвоем по направлению к фронту, другой дороги не было. Зельда училась в Могилеве и жила в общежитии с девочкой-студенткой со станции Ходосы. Мы решили зайти по дороге к ней. Мы шли день и ночь. Говорили, что мы из разбомбленного детдома близ Могилева, что идем искать пленных братьев. И в деревне Доброе, недалеко от станции Ходосы, мы остановились, потому что у нас обувь порвалась. Морозы были 40-градусные и мы не могли идти дальше босиком. Мы остановились у одной женщины. У нее было двое детей, муж был на войне. Мы ей помогали по хозяйству, пилили дрова. Через неделю она нам сказала, что она бы нас держала, но она очень бедная. Она нашла нам место у старосты деревни, к которому без конца приезжали немцы, то за свиньями, то за валенками... У жены старосты не было правой руки. Она не могла справляться с большим хозяйством, двумя мальчишками лет 12-14. Я старалась. Что же делать? Я никогда раньше деревенский хлеб не пекла, а там я пекла хлеб и чистила по ведру картошки. Света не было, мальчики жгли лучину. Когда приезжали немцы, мы с женой старосты прятались за ширму. Староста их угощал самогоном. Фаню определили на работу к мельнику, вдовцу с пятью детьми. Так мы прожили до весны.

Весной 1942 г. немцы стали требовать у старосты рабочую силу для Германии. Меня староста не отдал, а Фаню и еще несколько девушек записал. Мне было очень больно оставаться одной, я хотела ехать вместе с ней, но она отговорила. Я осталась. Девять месяцев жила после отъезда Фани в этой деревне одна. Староста меня отправил, потому что пришла из могилевского же детского дома племянница моей хозяйки. Я боялась, что она будет расспрашивать, где я была... Но она ничего не спрашивала. Наоборот, я спросила, в каком она жила корпусе. Девочка мне ответила. А я сказала, что была в другом корпусе. И все. Мы с ней подружились. Но староста сказал, что двух девочек держать не хочет, и отправил меня к своей двоюродной сестре.

Хозяйка была неплохая, давала что-то одеть, любила меня за то, что я все делала, правда, издевалась. Она как-то встала утром и говорит: «Клава – меня Клавой звали, я не сказала свое имя и фамилию, – Клавка, мне снилось, что ты жидовка». А мне сразу краска в лицо. То она встает, ходит и говорит: «Клавка, ты по-жидовски бульбу чистишь». Потом на поле, полевые работы, поздно приходили с поля, надо было корову подоить, свиней покормить; у нее было двое маленьких детей. И ложилась спать в 12 ночи после всех работ. У меня появилась чесотка. И я чесалась с 12-ти до двух, наверное, а в 4 часа она меня уже будила. Она кричала: «Клавка, вставай? Уже солнце!».

Староста направлял меня два раза в Германию. Один раз проходили в Мстиславле комиссию. Больных не принимали, а я жала пшеницу, была босиком, конечно, и я проколола ногу и у меня распухла правая нога. Я поехала и показала, что у меня нога болит. Дали мазь, сделали перевязку и отправили, домой. Я продолжала работать.

Современный колодец в Староселье.
Современный колодец в Староселье.

Во второй раз врач увидел, что я больная, вся разодранная от чесотки. Дали опять мазь, отправили домой. Это было осенью 1942 года. А уже в феврале 1943 года я уже была здорова. Пришли два парня-полицая, бывшие комсомольцы: «Собирайся в Германию». Мороз 40-градусный. Я говорю, что мне не в чем ехать, у меня нет одежды. Была одежда для дома – юбка, сшитая из мешка и кофточка. Печка топилась, в доме тепло. Принесли мне валенки, принесли шубу в латах. А хозяйка вынула из шкафа теплый платок. Заколола кабанчика и отварила мне мяса с собой, дала мне и полмешочка сухарей. Так я и поехала. Поехала еще с одной девочкой-белоруской из деревни – Риммой.

Собирали нас в Мстиславле, отправили в телятниках. Это был целый эшелон. Помню, Вильнюс проезжали, Польшу всю, Варшаву. Многие из тех, кто ехал добровольно были красиво одеты, с чемоданчиками. Не доезжая Германии, нам делали осмотр, раздевались мы наголо и всю нашу одежду дезинфицировали, прыскали на голову, чтобы не было вшей. Привезли в Германию, в Лювинберг. По пути у меня валенки рассыпались.

Приехали в рабочий пункт. Выстроили в ряд всех нас и немцы подходили выбирать и покупать.

Ко мне подошел пожилой человек, инвалид на костылях, что-то говорил мне по-немецки, по-польски. Зубов у него не было, он говорил так шепеляво, что я ничего не поняла. Он подъехал на легковой машине с очень красиво одетой женой. Жене я не понравилась. Он опять обошел всю шеренгу. Там были красиво одетые девушки-добровольцы, но он опять ко мне вернулся и купил, несмотря на недовольство жены. Она сказала, что в машину меня не посадят. Вид у меня был ободранный, мешок стоял возле меня с сухарями и валенки. Меня отвез покупатель Риммы, соседский Бауэр.

Это деревня называлось Дорф Лангенау, рядом с Гешбергом. Я жила там до конца войны и работала с утра до ночи.

Поселили меня на третьем этаже трехэтажной мельницы, в холодной комнатушке с кроватью и небольшим шкафчиком. Дали две перинки и подушечку маленькую. Будили нас по звонку, еще затемно.

Я должна была спуститься и готовить завтрак для всех работников. Каждый день утром я варила мучной суп и черный кофе. Хлеб был, ведь на мельнице работали. Мучной суп получался сытный, так что не голодали. Обедали тоже в одно время, немцы очень пунктуальные. Мясо только по воскресеньям давали, по кусочку. На ужин бутерброды с кофе и все. На мельнице же работали еще 6-7 поляков. Мы таскали мешки, пересыпали что-то. Потом надо было приготовить обед. Я еще должна была свиней покормить, кур, в огороде копать, сеять, снимать какой урожай, и подметать, и стирать. После ужина я должна была еще посуду и полы мыть, я была и уборщицей, и на мельнице, и дома, и таскала, и убирала, и ковры и все, и окна чистила. Вся домашняя работа и покупки в магазине по карточкам тоже на мне были.

Дорога к старому еврейскому кладбищу Староселья.
Дорога к старому еврейскому кладбищу Староселья.

Работали мы от темна до темна и так вот годы шли. Однажды приехал работать на мельницу безрукий немец, инвалид войны. Он был хуже хозяина – очень обозлен на русских. Он бил, и заставлял таскать неподъемные мешки. Я была молодая и здоровая, но я не могла большой мешок поднять. В 20 лет я тяжело болела корью. Я не могла даже встать, была сильная температура. Вызвали медсестру, она посоветовала есть мед. Меня освободили от работы. Это было зимой как раз. В комнату поставили круглую печку, топилось немножко. Приходила меня проведать Римма. Как только я встала, меня тут же опять загрузили работой.

У бауэра были две дочери, одна моего возраста, другая старше. Они жили в городе, редко приезжали домой. Как-то немец уехал с женой к детям в город. А мне захотелось покататься на велосипеде. Я поездила немножко, а бауэру это потом передали и он меня бил по щекам. Одежду хозяйка давала от своих дочерей. Один раз она мне купила новые домашние тапки на Рождество. А обычно нам давали какие-то талоны, я ездила в Люверберг и получала обувь на деревянной подошве.

Я получила одно письмо от Фани. Я была на границе с Польшей, а она была на границе с Чехословакией. Мы с ней встретились только после войны.

Два с половиной года я работала на немцев. Освободила меня Красная Армия 8 мая 1945 года. Немцы знали, что русские наступают, и они заранее уехали на машине со всем своим добром к американцам. Поляки ушли к своим знакомым.

А мы с Риммой вырыли землянку себе в лесу и ждали прихода русских. Но вскоре мы простудились, да и кушать нечего было. Мы пошли в деревню рядом с Гешбергом и там попросились у крестьянина поработать. Мы пробыли там меньше месяца, когда пришли русские.

Меня назавтра вызвали в СМЕРШ. Я сразу сказала, что я еврейка, что я от немцев удрала, назвала свое правильное имя-отчество и фамилию. Сделали опрос и переслали в Шклов. Потом я поняла, что не надо было говорить, что я еврейка. Мы, три девушки, работавшие в Германии, поехали в Гишберг. Нам там дали комнату, постель. У нас были кровати и шкаф, составленный из досок и накрытый простыней.

Через пару дней пришел подвыпивший офицер, кажется, из НКВД, и спрашивает: «Кто еврейка?»

Я была с двумя девочками в одной комнатке. Я вышла и стою на пороге и девочка рядом со мной. А рядом у нас с домом патруль ходил, потому что этот дом заняли военные. Офицер вынул из заднего кармана пистолет, и прямо мне в лоб наставил. Я стою, я обалдела. А девушка кричит: «Удирай!» Я удрала за шкаф. И девушки как-то его уговаривали не стрелять. Больше офицер не появлялся.

До ноября мы работали на пересылочном пункте, оформляли документы, анкеты на военнопленных. Было очень много военнопленных, к нам стояла длиннющая очередь.

В ноябре 1945 года нас погрузили на грузовые машины и отправили домой. В Бреславле пьяный русский шофер сел за руль и на ровной асфальтовой дороге перевернул машину. Почти все пассажиры были серьезно ранены. А у меня – перелом, раздробилась вся косточка. Отправили всех в военный госпиталь. Через месяц, когда сняли гипс, отправили санитарным поездом. И приехала я в Шклов, к себе на родину. Там был уже отец. Он был в трудармии. Он портной, шил обмундирование. В Староселье дома не было, поэтому мы жили в Шклове. Отец работал в мастерской и на этом столе, где раскраивал, там и спал. А я жила у наших знакомых.

Мы узнали, что мать убили немцы, и она похоронена в братской могиле, Погибли почти все родственники, в том числе и брат моего отца Генин, его жена, Росман Зельда, которая спасла меня с отцом, братом, мачехой и ее дочкой, семья Раяк – 5 человек, Блюмины – 4 человека и еще очень много евреев.

Меня же вызвали тогда в КГБ, дали удостоверение на полгода, паспорт – не дали, чтобы полгода не выезжала. Все проверили. Я написала в деревню Доброе к Римме. Она приехала и все подтвердила. А потом я поехала в Минск учиться на курсы бухгалтеров, получила направление в Могилев в мастерскую. Но мне в могилевской мастерской не понравилось. Я не хотела ставить подпись бухгалтера, потому что там было воровство, и я боялась, что меня посадят в тюрьму. Я поехала в Гродно к моей приятельнице и устроилась работать бухгалтером на кожевенный завод. Там я вышла замуж и прожила до 1974 года. В 1973 году мой муж умер и с сыновьями мы переехали в Минск, а 1979 г. всей семьей репатриировались в Израиль.

(Архив Яд Ва-Шем 033с/1642)

Подготовлено А. Литиным, И. Шендерович
Фото А. Литина

Еврейское местечко под Минском


Местечки Могилевской области

МогилевАнтоновкаБацевичиБелыничиБелынковичиБобруйскБыховВерещаки ГлускГоловчинГорки ГорыГродзянкаДарагановоДашковка Дрибин ЖиличиЗавережьеКировскКлимовичиКличев КоноховкаКостюковичиКраснопольеКричевКруглоеКруча Ленино ЛюбоничиМартиновкаМилославичиМолятичиМстиславльНапрасновкаОсиповичи РодняРудковщина РясноСамотевичи СапежинкаСвислочьСелецСлавгородСтаросельеСухариХотимск ЧаусыЧериковЧерневкаШамовоШепелевичиШкловЭсьмоныЯсень

RSS-канал новостей сайта www.shtetle.comRSS-канал новостей сайта www.shtetle.com

© 2009–2017 Центр «Мое местечко»
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт «Мое местечко»
Ждем Ваших писем: mishpoha@yandex.ru