Поиск по сайту

 RUS  |   ENG 

В. Филипкова
«ПОСЛЕДНИЙ СВИДЕТЕЛЬ»

Н. Торбина
«СЫНОВЬЯ ОБЕЩАЛИ ВЕРНУТЬСЯ…»

А. Школьник
«ВСПОМИНАЯ ДАЛЕКИЕ ГОДЫ»

Аркадий Шульман
«СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ»

Аркадий Шульман
«ВСПОМИНАЯ РОДИТЕЛЕЙ»

Валентина Филипкова
«ПОСЛЕДНИЙ ЕВРЕЙ ЛУКОМЛЯ»

Лукомль в «Российской еврейской энциклопедии»


Аркадий Шульман

СЕМЕЙНАЯ ИСТОРИЯ

Аля Попкова.
Аля Попкова-Розина. Израиль, 2010 г.

Аля Попкова была младшей в семье, стала – старшей, ушли в иной мир брат Лева, сестра Лия, двоюродный брат Марат. И теперь она хранитель семейной памяти. Аля – моя тетя, родная сестра мамы.

Может, или, скорее всего, в США живут ее двоюродные братья и сестры, внучатые племянники. Но связь с ними потеряна, вернее, ее и не было. Когда-то до Великой Отечественной войны братья и сестры Попковы общались: писали письма, присылали посылки, а потом советская власть наложила руку на это общение, вернее, нагнала страха (реального!) и общение прекратилось. Следующее поколение видело только фотографии близких родственников и знает об их существовании по рассказам родителей.

Семья Попковых жила в местечке Лукомль. Место это очень живописное. Я не раз бывал там, после окончания университета получил распределение в Чашникскую районную газету (Лукомль – Чашницкий район). Рядом озеро, небольшая река делит местечко на две части. Здесь родилась известная в языке идиш присказка: "Ну, ин Лукомль, ну". Дело в том, что улицы в местечке шли то под гору, то с горы. Когда лошади тянули повозку под гору, извозчики кричали: "Ну". И по всему Лукомлю целый день было слышно "Ну, ну, ну…". Поэтому людям, которые часто повторяли "Ну", обычно говорили: "Ну, ин Лукомль ну" ("Ну, в Лукомле, ну).

Дом Попковых, стоял на высокой горе, внизу текла речка. Я знаю об этом по рассказам Хаима Попкова – родного брата моего деда. Хаим то ли родился в Лукомле, то ли его привозили туда в детстве. Это я не выяснял, по причине безразличия в те годы, к теме. И слова Хаима из глубин памяти всплыли случайно. Когда я работал в газете, приехал в Чашники и увидел на горушке, на берегу реки, вернее, ручья, дом. Это было в середине 70-х годов. Я поднялся к дому, рассказал хозяевам, что когда-то здесь жили мои предки. Они удивленно посмотрели на меня – нашел, чем интересоваться, зачем это тебе!? А потом сказали: «Дом послевоенный, а фундамент старый. На этом месте стоял чей-то дом».

«Чей-то»… – если бы даже и знали новые хозяева чей дом стоял, не сказали бы, из осторожности и чувства самосохранения, – а вдруг будут на что-то претендовать. Мне не надо было ничего рассказывать, я и так догадывался, чьими руками сделан этот фундамент.

Лукомль, когда-то был большим еврейским местечком. В ту пору, когда там жили Попковы, вместе с ними в местечке жило еще 813 евреев, что составляло больше половины всего населения. Когда я впервые приехал туда, там оставался один еврей – старик Рутман. Правда, рядом в молодом, строящемся Новолукомле жило десятка три евреев: энергетиков, строителей.

Теперь о фамилии Попков. Она встречается и у русских, и у белорусов, но и у евреев она не случайная. Во всяком случае, внесена в «Словарь еврейских фамилий из Российской империи» А. Бейдера. Наиболее компактно евреи с такой фамилией жили в Витебске, Риге, Лепеле. Лукомль находится недалеко и от Витебска, и от Лепеля. Сама фамилия происходит от названия деревни Попки (Деревни с таким названием в начале 19 века, когда евреям давали фамилии, были в Дисненском, Минском, Лепельском, Витебском, Рогачевском уездах), а деревня Попково в Полоцком уезде.

«На еврейском кладбище в Лукомле похоронен мой прадедушка. Говорят, он был еврейским писателем», – рассказала Аля Попкова.

Признаюсь, о писателе Попкове я нигде никаких сведений не нашел. Хотя о писательстве прапрадеда слышал в свое время и от мамы, и от бабушки. А бабушка в свою очередь от мужа – Мендела Попкова. Значит эта легенда (а может, и не легенда) родилась давно и пережила писательскую славу прапрадеда.

О еврейском кладбище в Лукомле расскажу чуть подробнее. В конце XIX – начале XX века в местечке было два еврейских кладбища. Одно приглянулось первостроителям Новолукомля. Его снесли и там разбили палаточный городок, как будто другого места в поле не было. На уцелевшем еврейском кладбище никого не хоронят в послевоенное время. Да и кого хоронить, если евреев в Лукомле не осталось. Фашисты и их подручные расстреляли 18 октября 1941 года 62 еврейских семьи или почти 280 человек. Скорее всего, среди них были наши родственники – в местечке всегда полным-полно родственников. Только ни имен, ни фамилий, не знаем и уже не узнаем.

Расстрел был на еврейском кладбище. Хаим Рутман, придя с войны, своими руками соорудил памятник на братской могиле. А потом завещал и себя похоронить рядом с ним. С другой стороны памятника нашел вечный покой еще один лукомльский еврей Ханон Лапус – сын раввина. Благодаря Хаиму Рутману, из-за уважения к нему, он был известный человек в районе, председатель колхоза, директор молокозавода, не тронули кладбище.

«У моего деда было шесть сыновей и две дочки, – рассказывает Аля Попкова. – Их семья считалась в Лукомле достаточно зажиточной».

Инициативным людям было чем заняться в Лукомле, как и во многих других местечках. В 1881 году среди евреев Лукомля было восемь сапожников (из девяти), четыре столяра, пять кузнецов, две еврейские семьи занимались окраской тканей и ниток. В 1914 году лукомльским евреям принадлежали: единственный склад аптечных товаров, все пять мануфактурных, обе табачные и единственная бакалейная лавки.

«Думаю, что в Витебск мой дед с семьей переехали в годы, предшествовавшие революции 1917 года. Потому что дед похоронен уже в Витебске», – сказала Аля Попкова.

Большой радости семье Попковых революция не принесла. В 1922 году нелегально трое братьев Попковых эмигрировали в США. Семейная легенда рассказывает почти детективную историю, что путь до Америки они проделали на пароходе, где скрывались в собачьей будке. Так это или не так, кто сегодня ответит? Звали беглецов Фоля, Матес и Мейсе-Рувн. Фоля уже был женат на витеблянке, которую звали Цыпа, а по уличному «Цыпе ди шейне», в переводе на русский язык означает «Красавица Цыпа» (Женщине можно только гордится таким прозвищем). У Фоли и Цыпа росли две дочки (двойняшки) Ривеле и Дациле. Матес и Мейсе-Рувн женились уже в Америке. Об этом можно судить по тем фотографиям, которые они присылали в Витебск. В первые годы после эмиграции братья поселились в Нью-Йорке в Бруклине. Завели дело – открыли чесальную фабрику. Но потом разорились, вероятно, во время великой депрессии. Родные больше ничего не знали о них.

«Годы были не те», – говорит Аля Попкова.

В Советском Союзе оставались трое братьев и две сестры. Трагическая судьба у Бориса Попкова. О нем в семье после войны старались не вспоминать. Я слышал эту историю в детстве от бабушки. Рассказывала она не мне, а своей сватье (дома говорили «мухтенесте»). Иногда она заходила к нам. Они стояли на кухне у стола, бабушка что-то готовила и рассказывала. Говорила, конечно, на идиш с полной уверенностью, что я не пойму. Из-за любопытства я рано стал понимать все, что скрывали от меня.

После войны братья Мендел (мой дед), Хаим и сестра Эстер-Рива построили в Витебске один дом на две половины. Баба Паша, или Песя по-еврейски, жена деда Мендела, иногда ладила с бабой Ривой, а иногда между ними пробегала кошка, и они могли не разговаривать друг с другом месяцами. В такие времена Хаим открывал запасную калитку, и баба Рива не ходила через наш двор к себе домой.

В один из таких напряженных внутрисемейных периодов к бабе Паша зашла мухтенесте. Ее звали Вера Григорьевна. Именно так, по имени и отчеству. Хотя не припомню других пожилых евреек на нашей улице, кого бы звали по имени и отчеству. Но она была человеком другого круга. Ее отец Гирш Тихантовский держал театр, а сама она делала маникюр.

Баба Паша рассказывала Вере Григорьевне о своей соре с бабой Ривой. Не знаю, с какой стати, рассказала историю про Бориса. (Когда еврейские женщины ругались, они не лезли в карман за словом, и могли вспомнить все: что было на самом деле и чего никогда не было).

Борис до войны был каким-то партийным руководителем, или каким-то чином в НКВД. Жил он, если я не ошибаюсь, в Ленинграде. Когда начались повальные сталинские репрессии 37-го года, и людей арестовывали и подписывали им расстрельные статьи, чтобы выполнить доведенный план, Борис Попков сошел с ума. Вероятно, от страха, понимал, что вот-вот должны придти за ним. Заперся в темной комнате и кричал, что не виноват, потом и вовсе стал невменяемым. Его не арестовали, что возьмешь с больного человека. Вызвали из Витебска родственников, чтобы они забрали его. Не знаю, кто приезжал за ним в Ленинград. Но в Витебске Бориса определили в сумасшедший дом. Он находился на Больничной улице. Когда началась война, братья Мендел, Хаим и сестра Эстер-Рива сумели уехать из Витебска на восток. Бориса с собой не взяли. Были уверены, что немцы больных не тронут, да и, кроме того, как с невменяемым человеком отправляться в дальнюю дорогу, в неизвестность.

Что сделали фашисты с больными «психиатрической больницы», как называли ее в простонародье, я знаю. Знакомился с документами, когда писал книгу «Хроника страшных дней» о трагедии витебского гетто. Больные, которые разбрелись без врачей и обслуживающего персонала по городу, никому не мешали, но фашисты и их добровольные помощники устроили облаву в первые же дни оккупации и расстреляли.

Разговор бабы Паши и Веры Григорьевны всплыл откуда-то из глубин памяти, когда Аля Попкова, сказала мне по секрету: «Борис был ненормальным, и его оставили в Витебске». Если один и тот, же разговор, повторяется спустя более чем пятьдесят лет, значит что-то в нем есть.

Еще, я подумал о том грузе, которое несет на себя имя. Детей у нас называют по ушедшим в мир иной дедушкам, бабушкам, тетям, дядям, другим родственникам. Считается, что этим не только сохраняют память об умерших, но и покойники становятся небесными заступниками живых. Сын Эстер-Ривы Марат назвал своего первенца Борис. Мальчишка погиб нелепой, трагической смертью не успев даже окончить школу. Мой старший брат Михаил был назван в честь деда Мендела Попкова. Миша родился буквально через несколько дней после смерти деда, и никто не задумывался, как его назвать. Конечно, в память об ушедшем. Но кто ребенка в конце сороковых годов назовет в Советском Союзе еврейским именем, что подумают люди и какие выводы сделает начальство?! Назвали привычным для русского слуха именем – Михаил. Дед умер, как тогда говорили «от грудной жабы», когда ему было около пятидесяти. Миша прожил чуть больше пятидесяти пяти, и умер, потому что «сдалось» сердце. Может это случайные совпадения?

Когда началась война Хаим с Эстер-Ривой и ее маленьким сыном Маратом эвакуировались в Новосибирскую область. Муж Эстер-Ривы, Иосиф Пташников, ушел на фронт. Он погиб. Домой пришла бумага «Пропал без вести». Все понимали – погиб, но все же, в глубине души жила, какая-то микроскопическая надежда и порой рождались всякие, ничем не подкрепленные, слухи.

Хаим был классным портным. Работал в пошивочной мастерской. Я запомнил его во френче, галифе из темного сукна, и сапогах. В мою бытность он был уже пенсионером. И все время что-то строил у себя во дворе: курятники, сарайчики, навесы для дров. Человек был физически очень крепкий, и один мог перепилить машину дров, скрепив тонкой жердочкой ручки двуручной пилы, и переколоть их. Каждый день он обходил все стройки тогда небольшого города, следил, как идут работы, а заодно приносил домой, всё, что выбросили не очень бережливые государственные строители. У Хаима это шло в дело. Каждый день после обеда он снимал сапоги, ложился на диван из черного кожзаменителя и слушал радио – сначала черную тарелку, потом небольшую красную деревянную коробку, с окошком затянутым материей. Под рассказы о новых достижениях социалистической страны Хаим засыпал. Раз в неделю он кушал не со всей семьей. В этот день, как помню, жарил на сковородке лук – это был его обед. Хаим устраивал разгрузочный день. В маленьком шкафчике за стеклом стояла четвертушка – так называлась водка, разлитая в бутылки по 0,25 литра. Перед обедом доставал бутылку, наливал маленький граненый стаканчик и принимал дозу. Он был уже глубоким стариком (умер в 97 лет), Марат позвал нас на день рождения, и Хаиму налил водки в рюмку на самом донышке. Слепыми глазами Хаим все же увидел, что налито совсем мало, и сказал Марату: «Что ты мне налил, как в глаз накапал». Когда рождались дети, Хаим приветствовал их приход в мир словами: «Пионер будет, комсомол будет, партиец будет». Говорил он это с иронией, которая подчеркивала его отношение к современным ценностям.

Однажды, он спросил у меня, почему у нас не вскопан огород. Так получилось, что главным копальщиком приходилось быть мне. Я ответил: «Успею». Он приказал: «Вскопай. Что люди скажут? Евреи – плохие хозяева».

Марат Пташников.
Марат Пташников. 1960-е гг.

По-моему, это было, когда Хаим умер, и собрались за столом, чтобы вспомнить о нем. Марат рассказал: «В Сибири очень суровая зима. В первый год эвакуированные дров не заготовили. И все, замерзали. Однажды утром Хаим куда-то ушел. Вернулся поздно вечером и принес на плече большую просмоленную шпалу. Нес ее добрый десяток километров, чтобы согреть семью. Если бы поймали, могли посадить за кражу государственного имущества.

Младшая в семье Попковых – Фейга (Фаня). В 14 лет уехала из Витебска в Ленинград. Училась на экономиста. Осталась работать на ленинградском заводе. В годы войны ее вывезли из блокадного города по «Дороге жизни».

Прожила всю жизнь одна, так и не заведя себе семью. Это тоже из семейных рассказов, не ручаюсь за их достоверность. Фаня в молодости в Ленинграде встречалась с парнем, они хотели жениться. Парень не был евреем. И родители не дали согласия на женитьбу. Маму звали Сорке. По словам Али Попковой, «она была настоящая Васа Железнова и всем командовала в доме».

Под конец жизни Фаня вернулась в Витебск. Она отличалась от своей сестры и брата ленинградской интеллигентностью и мягкостью характера.

Теперь про деда, которого я никогда не видел, но знаю, с самых ранних лет по фотографии, которая висела у нас в доме на стене. Мендел был портным, какое-то время до войны заведовал военным ателье. В тридцатые годы много подрабатывал. Ночью, плотно закрыв окна и ставни, стрекотал на швейной машинке: шил, перелицовывал, подгонял. Боялся фининспектора. В те годы, это была грозная фигура. Не дай Бог, фининспектор узнает о побочных заработках. Оштрафуют, конфискуют, а то и гляди – посадят. До войны и после возвращения из эвакуации, Мендел работал на швейной фабрики «Знамя индустриализации». По рассказам Али Попковой, был начальником закройного цеха.

Дома рассказывали одну историю, смешную и трагическую, которая как нельзя лучше характеризует то время. Когда убили Кирова, был объявлен всесоюзный траур, по городу вывешивали красные флаги с черной ленточкой. Пришить траурные ленточки к флагам поручили фабрике «Знамя индустриализации». Когда траур закончился, флаги привезли обратно в цех и приказали черные ленточки отпороть. И здесь кто-то сказал: «Зачем отпарывать, вдруг еще пригодятся?» Этот человек просто умел ценить труд, но ему пришили политику… В те годы это каралась очень сурово.

Уверен, дед Мендел не был главным героем этой истории, потому что он пережил тридцатые годы в своем доме.

Во время войны дед Мендел, баба Паша и трое детей эвакуировались с фабрикой в Вольск. Мендел был слабого здоровья, на фронт его не взяли. Воевал старший сын – Лева Попков.

«Служил в армейской разведке, – рассказала Аля Попкова. – Восемнадцать месяцев был на передовой. Брал в плен немцев, тогда это называлось «взять языка». Когда уходил на задание, писем домой естественно, не писал. Мы о его судьбе ничего не знали. Отец ходил в военкомат узнавать, что с сыном».

Лев Попков.
Лев Попков. 1960-е гг.

Лев Попков был награжден и орденами и медалями, но лучшая награда на войне – это жизнь.

Мендел писал сыну письма, которые непременно начинались словами: «Мой дорогой сынок, чтобы ты был таким же храбрым, как наш царь Давид, и чтобы ты жил столько, сколько наш дедушка Авром».

В Вольске Попковы жили тяжело. Мендел повредил ногу, она как-то попала в сцепку между железнодорожными вагонами, стал инвалидом. Но продолжал работать, как и до войны шил военную одежду. Надо было кормить семью. Помню рассказ о том, как баба Паша пошла на базар обменивать золотые зубы на продукты. Дело было зимой. Она потеряла золотые зубы, и, конечно, не нашла их. Представляете, какая трагедия была в семье. Пишу, и мысленно подсчитывая возраст – деду и бабе в начале войны было чуть больше сорока лет. Для меня сегодняшнего – это молодежь!

Лия, ей было к началу войны всего 13 лет, в Вольске пошла работать на цементный завод.

В эвакуации жили до 1946 года, потом решили вернуться в Витебск.

Лева демобилизовался, окончил техникум, и всю жизнь отработал на заводе заточных станков. Работал так, что бабушка говорила: «Ему надо раскладушку в цеху поставить, он же там днюет и ночует».

Лия опкова-Шульман.
Лия Попкова-Шульман. 1980-е гг.

Лия работала бухгалтером – тоже всю жизнь на одном месте в горпищеторге.

Аля – моя собеседница – окончила педагогический институт. Работала в школах, в Белоруссии и Туркмении, потом преподавала в Витебском ветеринарном институте. С Алей Попковой я разговаривал в израильском городе Модеине, где живет она, ее дочки и внуки.

Во время поездки в Израиль я побывал в Бер-Шеве на могиле Марата Пташникова. Он после окончания училища, работал летчиком гражданской авиации сначала в Казахстане, потом в Белоруссии. В конце девяностых годов переехал в Израиль. Хотел побывать в израильском Музее авиации, но так и не пришлось. С одной стороны кладбища, где он похоронен, установлен на пьедестале – самолет первого израильского космонавта Рамона, с другой – самолет, на котором летал мэр Бер-Шевы, он тоже из летчиков. С одной стороны – летное училище, с другой – авиабаза. Над могилой Марата целый день летают самолеты.

В Бер-Шеве живет жена Марата, его дочь, внуки.

Дети и внуки Льва Попкова тоже живут в Израиле. На его могиле мне не пришлось побывать. Но памятник я видел на фотографии. На нем почему-то изображен танк. Вероятно, война, которую он прошел, ассоциируется у изготовителя памятников с танком.

Я живу в Витебске, там, где на еврейском кладбище похоронен дед Мендел, его жена – баба Паша, брат Хаим, сестры Эстер-Рива и Фаня, дочь Лия, внук Михаил и другие родственники.

Такая семейная история, которая началась в местечке Лукомль, где давно не осталось ни одного еврея, и продолжается сегодня в Витебске, а в основном в Израиле, где живут праправнуки, даже не слышавшие такое название, как Лукомль.

Еврейское местечко под Минском


Местечки Витебской области

ВитебскАльбрехтовоБабиновичиБабыничиБаевоБараньБегомль Бешенковичи Богушевск БорковичиБоровухаБочейковоБраславБычихаВерхнедвинскВетриноВидзыВолколатаВолынцыВороничи Воропаево Глубокое ГомельГородок ДиснаДобромыслиДокшицыДрисвяты ДруяДубровноДуниловичиЕзерищеЖарыЗябки КамаиКамень КолышкиКопысьКохановоКраснолукиКраснопольеКубличи ЛепельЛиозноЛужкиЛукомльЛынтупыЛюбавичиЛяды Миоры ОбольОбольцы ОршаОсвеяОсинторфОстровноПарафьяновоПлиссаПодсвильеПолоцк ПрозорокиРосицаРоссоны СенноСиротиноСлавениСлавноеСлобода СмольяныСокоровоСуражТолочинТрудыУллаУшачиЦуракиЧашникиЧереяШарковщинаШумилиноЮховичиЯновичи

RSS-канал новостей сайта www.shtetle.comRSS-канал новостей сайта www.shtetle.com

© 2009–2017 Центр «Мое местечко»
Перепечатка разрешена ТОЛЬКО интернет изданиям, и ТОЛЬКО с активной ссылкой на сайт «Мое местечко»
Ждем Ваших писем: mishpoha@yandex.ru